Хотя мы говорим на очень серьезные темы, моя первая встреча с Эстелой Уэллдон прошла довольно весело. Эстела — психотерапевт из Аргентины, родоначальница судебной психотерапии, которая посвятила свою жизнь тому, чтобы помогать преступникам с помощью психоанализа, пришла на нашу встречу сразу после лекции и говорила осипшим голосом. В ресторане в Брайтоне, сидя за обедом, я внимательно прислушиваюсь к сути ее теории.

«Перверсии, образно говоря, — это нападение на тело беременной женщины», — говорит она. «Нужно забыть о зависти к пенису, к груди или матке. Зависть относится к беременному телу. Вынашивающая ребенка женщина представляет собой эрегированный пенис, поток спермы». Подошедший в этот момент официант побледнел, а Уэллдон поворачивается к нему и тут же спрашивает: «У нас есть соус к этому блюду?» Она показывает на цыпленка тандури и говорит: «Потому что мне нужен какой-нибудь соус. Какое-нибудь хорошее оливковое масло?» Официант покорно кивает. «Это было бы прекрасно!» Она поворачивается ко мне и продолжает.

«За последние пять лет я так много болела разной онкологией. После химиотерапии рака надгортанника мне удалили много слюнных желез и мне нужно оливковое масло». Она делает глоток вина: «Так вот, мы говорили о женщинах. Беременные женщины чем-то особо привлекательно, но они же наиболее уязвимы и беззащитны перед насилием своих мужей и партнеров». По ее словам, самые разные преступления можно понимать с этой символической точки зрения. «Возьмем, например, ограбление дома или квартиры. В этом случае жилище обозначает тело матери, на которое совершается нападение».

Уэллдон думала о большой семье, но ее муж, врач-психиатр, внезапно умер в возрасте 38 лет. Их сыну, ее единственному ребенку, было тогда девять месяцев. В ее жизни была еще одна потеря — когда ей было 11 лет, ее старший брат скончался от осложнений аппендицита. «Я поняла, что у меня потерь даже больше, чем у многих людей, даже больше, чем у многих моих пациентов, но по какой-то причине я могу жить с ними, чего не скажешь о других людях. Это связано со способностью сопереживать — можно пережить много травм, но ожесточиться. Я же сопереживаю тем, кто не смог может справляться со своими проблемами».

Мы говорим о ее самых трудных, вызывающих ужас клиентах, и я, будучи профаном в этой области, громко переспрашиваю ее, чтобы убедиться в том, что я правильно поняла. Пианист за нашей спиной надрывно играет классику джаза и я ловлю себя на том, что практически кричу под The Nightingale Sang in Berkeley Square: «то есть, ваш клиент собирался воткнуть свой зонт в зад прохожих?» На нас оборачиваются, у где-то падает вилка. Я практически падаю под стол.

Через несколько недель мы снова встречаемся, теперь уже дома у Уэллдон, в ее квартире в Лондоне — музее искусства, подушек и дорогого шоколада — очень подходящем месте для такой неуемной натуры. В свои семьдесят она полна сил, обаяния и чрезвычайно прямолинейна. Она создала судебную психотерапию — была директором-основателем первой учебной программы в 1990 году, а год спустя году основала первую профессиональную организацию — Международную ассоциацию судебной психотерапии. В этом году ее работы вышли в сборнике «Игры с динамитом: индивидуальный подход к психоаналитическому пониманию перверсий, насилия и преступности».

В эту книгу вошли несколько интервью Уэллдон и ее труд, посвященный первертному материнству и делегированному синдрому Мюнхгаузена. Мне было не по себе, когда я впервые взяла эту книгу в руки. Есть такие стороны человеческой жизни, о которых я предпочла бы не знать. Однако Уэллдон может говорить и писать об этом так, что у читателя не возникает желание спрятать книгу подальше, а наоборот заставляет задуматься.

Эстела Уэллдон была пионером в области, которая либо пугает людей, либо вызывает наивные фантазии о спасении. В этой книге она пишет, что ей всегда было легко работать с самыми трудными сексуальными девиациями или делинквентностью. Я спрашиваю, как ей это удается, на что она отвечает, что у нее самой есть огромное количество насилия, и она думает, что пациенты об этом знают. «Люди спрашивают меня: вам бывает страшно, а я отвечаю, что нет». Единственный случай, который всерьез взволновал ее, случился, когда ее пациентка захотела прийти на сессию с пистолетом. «Я сказала ей: послушайте, я знаю, что буду интерпретировать ваши слова и скажу что-то, что вам может не понравиться. После этого я буду бояться, потому что у вас в сумке будет пистолет. Эта клиентка сказала мне, что от ее рук погибло много человек, но ее ни разу не наказали за это».

Уэллдон говорит, что в эту сферу часто приходят «доброхоты», которые не приспособлены к такой работе. Единственный случай физического нападения, о котором она знает, произошел, когда ее коллега по-дружески похлопал по плечу клиента, что вызвало у него вспышку гнева. «Прикасаться к ним? Ни в коем случае! Кроме того, если человек говорит, что его никто и никогда не любил и хочет рассказать вам о тех, сторонах себя, которых считает плохими или ненавидимыми, ему точно не хочется слышать в ответ: «не переживайте, вы прекрасный человек». Он пошлет вас в ответ куда подальше. Я хочу сказать, что на самом деле, такая снисходительная манера недопустима, потому, что вы не хотите слышать то, что на самом деле говорит пациент».
Если вы хотите, чтобы вас любили или вам необходимо быть хорошим, не идите работать психотерапевтом, потому что вам придется мириться с ненавистью направленной на вас, которую эти люди не смогли высказать тем людям из своего из прошлого, которые не заботились и не любили их. Эти родители использовали их физически или сексуально. В детстве эти люди не выражали свой гнев, потому полностью зависели от этих взрослых. Таким образом, в терапии вы должны столкнуться с этой ненавистью». Она и ее коллеги сами много часов провели на кушетках аналитиков, что обогатило их профессиональное восприятие.

Она также говорил, что ее жесткость облегчает эту работу. «В самом начале кто-то сказал мне: ты настолько жесткий человек, а я ответила: ты в своем уме? И только потому я поняла, что мои студенты уже говорили мне об этом, потому что я действительно конфликтный человек. Я говорю, что думаю и пациенты прекрасно принимают это».
Уэллдон выросла в аргентинской Мендосе и начала свой профессиональный путь с обучения детей с синдромом Дауна, а затем посвятила себя психиатрии. После окончания учебы она начала работать в клинике Меннингера в американском Канзасе с тяжело нарушенными пациентами, находящимися на принудительном лечении в закрытой психиатрической больнице.
Одной из ее пациенток была женщина с небольшого острова в Китайском море, которая убила своих троих детей, и утверждала, что сделала это из-за того, что с трудом могла их прокормить. Скоро в газетах появились фотографии ее холодильника, забитого едой. Через переводчика Уэллдон начала узнавать историю этой женщины. Как и все остальные женщины, жившие на этом острове, она должна была стать проституткой. Однако она воспротивилась этому и, решив, что ее ждет лучшее будущее, вышла замуж за чернокожего американского солдата. Когда она приехала с мужем в США, то оказалась объектом нападок со стороны расистов. В итоге, у нее случился психотический срыв и насилие обернулось против ее собственных детей.

Этот случай можно объяснить через идеи Уэлддон, о которых она пишет книге 1988 года «Мать. Мадонна. Блудница. Идеализация и обесценивание материнства»: в то время как мужчины склонны направлять свою агрессию и перверсии вовне на других людей, то женщины обычно оборачивают его против самих себя (например, при расстройстве пищевого поведения), или против тех, кого они создали сами — своих детей. В книге «Игры с динамитом» эти различия особенно ярко показаны на примере эксгибиционизма. По мнению Уэллдон, в то время как мужчины-эксгибиционисты склонны навязчиво выставлять себе перед незнакомыми людьми, то женщины проявляют эту навязчивую потребность лишь в отношении других женщин, к которым они глубоко привязаны.

В 1960-е годы Эстела Уэллдон начала работать в Великобритании и через некоторое время получила работу в Портманской клинике в Лондоне, которая специализировалась на лечении первертных и делинквентных пациентов методом психоаналитической психотерапии. Там в 1981 году Уэллдон начала вести терапевтически группы, в которых принимали участие как жертвы, так насильники. Мне трудно принять это, но Эстела объясняет, что участников тщательно подбирали и они добровольно приходили на эти встречи. Это позволило пострадавшим столкнуться с насильниками, а те в свою очередь смогли понять нанесенный ими вред.

На ее памяти много историй о бывших пациентах. Она рассказывает мне об одной женщине, пострадавшей от тяжелого инцеста со стороны матери и отца. Какое-то время она была проституткой, а потом ушла служить в церкви. Там она начала воровать из кассы большие суммы денег, но об этом никто не знал. В этом есть символический смысл — церковь представляла ее мать, а священник ее отца и она в образной манере нападала на них. Она была настолько расстроена, что никто не замечал пропажи денег, что ей пришлось идти в полицию, откуда ее отправили на групповую терапию.

В этой же группе был мужчина, виновный в инцестуозных отношениях со своей несовершеннолетней падчерицей, а также пациентка 30 лет, которая была жертвой инцеста. «Эта женщина была очень милой, как и все эти жертвы, очень послушная и бездеятельная. Однажды она сказала мне: знаете, я не смогла посмотреть телевизор вчера, потому что позвонил мой отец, и мы проговорили целый час. В какой-то момент этот мужчина сказал ей: «Ты с ума сошла что ли? Почему ты не сказала отцу: давай я позвоню тебе через час после передачи? Ты все еще позволяешь отцу иметь себя». Она взбесилась от этих слов. В другой раз она пришла после выходных и сказала: «Мне было тяжело, потому что я давно сказала родителям, что стала вегетарианкой, а отец приготовил мне что-то с сосисками и беконом, и я должна была это съесть». И снова этот мужчина сказал: «Ты разве не понимаешь, что сама подыгрываешь ему?» Она начала злиться. В другой раз она пришла на группу и сказала: «Этот гребанный ублюдок получил по заслугам». Выяснилось, что у ее отца обнаружили рак яичек. И тогда уже я сказала ей, что в желании отомстить ему есть проявление ее сильной привязанности.

Поскольку группа не была ограниченна во времени, эта женщина приходила на нее на протяжении 17 лет и, в конце концов, смогла научиться строить хорошие и любящие отношения. Та женщина, которая служила в церкви, сказала, что она порочна и не может завести ни семью, ни родить детей. Она хотела просто пройти психотерапию, чтобы жить в мире с собой. Пять лет она приходила на группу, а потом сказала: «вот и все». Я думаю, что она очень глубоко продвинулась за это время».

Уэллдон все еще работает с пациентами, часто пишет статьи и выступает с лекциями. По ее словам, судебная психотерапия недофинансируется, но за все годы ее работы люди стали гораздо больше понимать о глубинных причинах преступного поведения. Я спросила ее: «Вы и правда смогли излечить кого-то от перверсий?» «О, да», — ответила она. «Перверсия — часть личности и с ней можно работать, хотя это и не со всеми получается — конечно, нет! Прогноз гораздо лучше для женщин, чем для мужчин… Но самое удивительное, и это подтверждают мои коллеги, — именно в тот момент, когда вы уже пребываете в полном отчаянии, пациент вдруг меняется и поэтому нельзя говорить о полной безнадежности. Бывает вы работаете 10 лет с человеком, и он вдруг говорит: «все, я больше не могу этим заниматься, как раньше, во мне что-то изменилось».

(Перевод интервью Эстелы Уэллдон, The Guardian, 17/11/2011)